сказка о распахнутом окне

неожиданно из людской серой массы вычленилась некая абстрактная личность и заинтересованно остановилась
не переставая глядеть на расказчика, она опустилась в кресло в самом тёмном углу комнаты, куда не дотягивался дрожащий свет свечей..

Они расстались. Нет, он не ушёл. Просто в один прекрасный день он понял, что больше не умеет летать, даже если бы и очень хотел: его мысли оказались слишком тяжелы, и непомерным грузом проблем тянули к земле. Он больше не умел летать.

Она же знала то, чего не знал он: она жила и могла летать, пока это было нужно ему, пока он слушал её, пока её рассказы о полётах грели его светом пусть даже несбыточной сказки.
Он слышал, как она, когда его мысли были особенно тяжелы, невидимая для других, являлась к нему, и рассказывала о своих полётах. Сначала он не прислушивался к её глупым сказкам: доказать себе, что дважды два – четыре, для него было важнее..

Однажды ей удалось взлететь особенно высоко. Тогда, когда она хотела упасть с этой высоты.
Это было выше облаков, там, откуда нити огоньков ночного города – их города – как паутинки, раззолочённые осенним солнцем бабьего лета, мерцали на белых кляксах новорожденного снега. Почему-то эти кляксы хотелось назвать ляпками. Она рассказывала про то, какое там небо: неестественно-голубой незаметно переходит в нежно-бирюзовый, чтобы внезапно стать золотисто-кремовым, с рваными хлопьями чёрных, вытянутых в тонкую неровную нить, облаков, чётко очерченных по извилистому контуру..

Он вдруг очнулся. Она давно уже перестала говорить, он видел сам эту безумную игру розово-багряно-оранжевого солнца, прячущегося за дальнее облако на горизонте. А где-то внизу, за серо-синей массой завтрашнего дождя с неподвижными тенями и бледно-белыми разводами-волнами, накатывающимися друг на друга, по блёсткам огней угадывалась земля.
И она была рядом. Крепко держа за руку, смотрела ему в глаза и ласково улыбалась..

а из самого тёмного угла доносились шорохи, как будто там завозился зверёк
зверёк-душа, живущий в самом дальнем углу..

(no subject)

это аморально хотеть шангреневый ремешок и перчатки из шкурки гадюки?

если бы я не опасалась прослыть хладнокровно пресмыкающейся, я бы развела частный серпантарий с серпартийными гадюками и удавом-отшельником
в пределах серпантария им бы разрешалось шипеть в целом и друг на друга в частности: это было бы безболезненно для всех и весьма забавно долгими зимними вечерами
я бы показывала серпантарий своим гостям, а они бы живодёрски тыкали в них палочками для суши

но меня останавливает одно: заимей я серпантарий, сразу же начну мечтать о крокодиловой плантации..

тарантиновский сюжет: кружевная варежка ужей ожила от жути ужасающей жары